У истоков

 

ВОЛКОВ АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

(22.10.1927 – 30.3.2015)

ВОЛКОВ АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧВ 1951 г. окончил Московский нефтяной институт им. И.М. Губкина по специальности «Геология, разведка и разработка месторождений нефти и газа».

Трудовой путь начал в качестве старшего геолога, начальника геологического отдела, главного геолога треста «Минусиннефтегазразведка» (1951-1959). Главный геолог Северной комплексной НРЭ (1959-1962), начальник партии тюменского филиала СНИИГГиМС(1962-1964), зав. отделением математических методов обработки информации и систем управления ЗапСибНИГНИ (1964-1987), профессор кафедры промысловой геологии ТИИ (1987-2013). Доктор геолого-минералогических наук. Заслуженный геолог РСФСР (1986).

А.М. Волков принимал активное участие в разработке математических моделей геологических объектов и процессов, анализе тектоники, прогнозе нефтегазоносности и оценке промысловых запасов Западной Сибири. Волков А.М. – автор более 140 публикаций, в том числе 10 монографий.

Награжден орденом «Трудового Красного Знамени» (1971), медалями: «За трудовую доблесть» (1959), «За доблестный труд» (1970), «За освоение недр и развитие нефтегазового комплекса Западной Сибири» (1980), «За заслуги в разведке недр», «Ветеран труда» (1985).

После окончания Московского нефтяного института в 1951 году, мы вдвоем с женой (К.Ф. Тылкиной) по распределению приехали на работу в Минусинскую впадину. Там в полном разгаре была кампания осуждения геологов Н.Н. Ростовцева и В.С. Мелещенко за их весьма пессимистическую оценку перспектив нефтегазоносности минусинского девона. Едва они сделали такое заключение, как ударил фонтан газа из скважины №1 на Быстрянской площади, вблизи северной окраины Минусинска. Единственный за всё время разведки промышленный приток, но в 1951 году никто еще этого не знал. Все были полны безудержного оптимизма и праведного гнева по отношению к пессимистам, которые занижали перспективы и тем самым тормозили бурное развитие района.

Самим пессимистам приходилось объясняться в организации, далекой от геологии, но зато близкой к каждому гражданину нашего отечества в том смысле, что ее твердая рука могла легко дотянуться до любого. Объясняли они свой пессимизм тем, что в своих выводах стремились докопаться до истины, а не закопать её и тем самым нанести ущерб отечеству.В то время социальный оптимизм «прививался» суровыми методами.

Мы с женой – оба геологи. Сколько мы непросились на разведку, мест для двоих не было. Наш однокашник – В.И. Зильберман, приехавший несколько раньше, получил назначение на самое интересное место – в Быстрянскую нефтеразведку. Нам очень хотелось чего-нибудь в этом роде. Жена соглашалась работать коллектором (техником-геологом), но в то время специалистов с высшим образованием было очень мало, и на такой шаг главный геолог треста не пошел. Кончилось тем, что сразу со студенческой скамьи мы «встали у руководства геологической службой» треста «Минусиннефтегаз-разведка». Жена начала работу в должности геолога, а я – старшего геолога треста.

Мой титул кое-кто воспринял всерьез. Когда в гостинице, где мы первое время жили, узнали мою должность, то к нам в комнату поставили телефон. Правда, вскоре разобрались, кто я, и телефон убрали.

Главным геологом тогда работал Г.Г. Цибизов – умный и необычайно порядочный человек. Работать с ним было очень легко. При всей разнице в годах и знаниях общение с ним было простым и естественным.

Начальником геологического отдела работала З.М. Подгайнова. Старше нас она была всего на несколько лет, но этого было достаточно, чтобы поднять ее над нами. Третьим членом маленького коллектива, в который мы влились, была Р.Н. Миронова – зав. геологическими фондами, в то время очень небольшими. Раиса Никитична быстро стала другом нашей семьи на все годы, прожитые в Красноярском крае. Только после отъезда в Тюмень наши связи начали ослабевать, пока не оборвались окончательно. Еще один сотрудник отдела появился несколько позже, после ряда перемещений. Это была Г.А. Ильюченко, с которой мы проработали вместе до ее ухода на пенсию. И на производстве, и в науке она была мне постоянной и верной опорой.

Примерно через год З.М. Подгайнова ушла из отдела. Вместе с мужем З.Б. Захарьяном (инженер по бурению) они уехали на разведку. Это обернулось моим переводом на ее должность, которая уже предполагает реальное участие в управлении. Благодаря повседневному натаскиванию, я в какой-то мере был к этому готов. Г.Г. Цибизов без меня на разведки почти никогда не ездил.

На все ответственные операции на скважинах он брал не З.М. Подгайнову, а меня. Там, на месте, после каротажа оперативно принималось решение о глубине спуска колонны, высоте подъема цемента, делались предварительные наметки интервалов испытания. Я был свидетелем и участником всех его действий. В его отсутствие принимал решения самостоятельно. Ни одного раза я не получал от него нагоняев, даже если допускал промахи. Одним словом, был тем, что теперь называют дублером.

Так он пестовал меня три года, а потом его освободили от должности и назначили меня. Это было так неожиданно, что я сначала не поверил, потом мне стало не по себе. Одно дело принимать решения, когда у тебя за спиной стоит всё понимающий наставник, совсем другое – когда сталкиваешься со всеми сложностями жизни один на один.

К счастью, это было не так. На самом деле, среди окружающих меня людей было много таких, на кого я мог опереться, кто мог и хотел меня поддержать.

В.Д. Накаряпов приехал на 2 года позже. Первое время молча слушал других, много читал, казалось, что всё проходит мимо, никак его не задевая. Но это только казалось. На самом деле он накапливал знания, определял свою позицию в происходящих событиях. Когда эта внутренняя работа завершилась, вдруг оказалось, что обо всем он имеет свое собственное мнение, умеет распутывать сложные проблемы, мысли свои выражает с предельной ясностью, частенько с убийственной иронией.

Я не заметил, как мы нашли взаимопонимание, сошлись так близко, что за всю последующую жизнь мне больше не довелось испытать такой глубокой духовной общности. Нельзя сказать, что мы на все смотрели одними глазами. Напротив, мы очень много спорили, но при всем при том понимали друг друга с полуслова, мысль одного другой подхватывал на лету, развивал, видоизменял или опровергал. Именно в В.Д. Накаряпове я нашел повседневную опору в тот трудный для меня момент. Приходилось искать решения достаточно сложных проблем.К этому времени эйфория, вызванная газовым фонтаном, заметно ослабела, триумфального шествия от месторождения к месторождению не получилось, напротив, с каждым годом возникали все большие трудности с обоснованием дальнейших поисковых работ. Хотя по инерции все еще всякие официальные бумаги начинались с разоблачения Н.Н. Ростовцева и В.С. Мелещенко, их «вина» перед народом как-то таяла. Министерству нефтяной промышленности уже были нужны аргументы в пользу перспектив нефтегазоносности, ссылки на быстрянский фонтан уже было недостаточно.Именно на этом переломном этапе мы с В.Д. Накаряповым оказались перед необходимостью самостоятельно формулировать и отстаивать позицию в отношении дальнейших работ.

Чтобы сделать это, мы вновь и вновь пересматривали материалы по скважинам, штудировали отчеты научных организаций, выезжали на месторождения и делали пешие маршруты с целью увидеть какие-то особенности геологического строения, на которые раньше могли не обратить внимания. Мы усердно вникали в интерпретацию геофизических исследований, во всем пытались заметить то, что осталось незамеченным.

Через месяц или два после назначения мне предстояло ехать в Министерство с предложениями к плану на 1955 год. В жарких спорах мы такие предложения подготовили, но теперь надо было защитить их в Министерстве, в котором я ни разу не был и никого не знал. В тот момент на помощь пришел В.С. Мелещенко. Тот самый, которого все еще разоблачали. Сначала он в пух и прах раскритиковал наше обоснование. Мы вынуждены были переделать его заново. Потом он заставил меня выучить его чуть ли не наизусть. Вместе с ним летели мы на совещание в Министерство. Только представив меня пред светлые очи начальства, он куда-то стушевался Испарился Исчез.

На совещании с докладом я выступал впервые, дрожал, как осиновый лист. Видимо, только благодаря многократной предварительной долбежке все прошло благополучно. Последующая работа комиссий по подготовке решения и процедура окончательного утверждения оказались более простым делом.

Любопытно, что в период расцвета культа личности процедура принятия решений в бывшем Министерстве нефтяной промышленности была на редкость демократичной. Предложения по плану разрабатывались трестами. Главные геологи трестов докладывали их на совещаниях в Министерстве, где присутствовали представители отраслевой и академической науки. Затем комиссии из ученых и производственников под председательством ответственных работников аппарата обсуждали детали и готовили протокол, в котором отражались все основные компоненты плана. Главный геолог утверждал и протокол, и карты с намеченными к бурению скважинами. Основная работа по согласованию планов шла в комиссиях.

Возможно, такой порядок выработался с целью самосохранения. Когда все вместе приняли решение, то всем за него и отвечать. Правда, с этого начались и бесконечные согласования, многочисленные визы. Но все эти визы стали явным злом после того, как они были оторваны от комиссий, когда главному геологу стало необходимо убеждать каждого чиновника отдельно.

Но вернемся к окружающим меня людям. М.А. Потюкаев – управляющий трестом, человек с размахом, прекрасный организатор, мог устроить грандиозную публичную головомойку за какую-нибудь руководящую глупость и в то же время сделать всё, что в его силах, чтобы помочь человеку в беде. Только два примера. Он не побоялся молодого специалиста (в 1954 году исполнилось 3 года после окончания института) сделать главным геологом треста. Как часто такое случается в наше время?

В те годы, когда еще не зарубцевались раны войны, когда процветал культ личности и в первые годы после смерти Сталина, он не на словах, а на деле проявлял заботу о людях. В то время, когда почти не строили жильё, все сотрудники треста жили в отдельных квартирах. На разведках положение было посложнее, но в целом обстановка с жильем была лучше, чем сейчас в столице нефтяного края Тюмени.

Г.А. Летуновский – главный инженер треста – запомнился больше всего совещаниями, которые он проводил с целью поиска решений в сложных ситуациях, как, например, аварии. Он не просто давал возможность высказаться каждому, кто хочет, но требовал, чтобы высказывался каждый. Никаких красот ораторского искусства при этом не требовалось, достаточно было в одной-двух фразах сформулировать предложение, техническую идею. Если учесть, что подавляющее большинство инженеров была молодежь, то трудно переоценить воспитательную роль таких совещаний. Каждый участник напряженно искал решение проблемы. Никаких наград или поощрений предложившему лучшее решение не полагалось. Достаточно того, что его решение принято. Не знаю, как кому, но мне эти совещания дали очень много.

Фонтан резко поднял интерес к Минусинской впадине. Одним из следствий был большой приток научных сил из Москвы, Ленинграда, а позднее из Томска. В летние месяцы Абакан и Минусинск превращались в геологическую Мекку. Благодаря этому первые годы работы на производстве ввели в круг очень интересных людей, знакомство с которыми было очень полезно.

Неоднократно упоминавшийся В.С. Мелещенко был полпредом организации, где сохранилась высокая геологическая культура времен Геолкома, ВСЕГЕИ. Своей эрудицией и острым, язвительным языком он заставлял ёжиться любого оппонента. В противоположность ему спокойный, обстоятельный М.И. Грайзер, всегда опиравшийся на широкий спектр фактов и несокрушимую логику.

Н.Г. Чочиа – прекрасный рассказчик в окружении студентов. Его увлекательные рассказы с удовольствием слушала не только молодежь, но и скромный, застенчивый Г. Теодорович, несгибаемый И.В. Лучицкий и какой-то свойский, как будто однокашник, С.М. Дорошко.

В первые годы все это кипело страстями. Столкновения интересов отдельных людей и коллективов иногда выливались в дискуссии, переходившие рамки дозволенного. Но в целом эта атмосфера была благотворительной для молодых.

На совещаниях, которые организовывал Г.Г. Цибизов, молодые специалисты треста получали возможность не только слушать авторефераты, но и самим накапливать опыт публичных выступлений. Среди молодых особенно выделялся В.И. Зильберман, который представлял самый важный участок – Быстрянскую нефтеразведку с её единственным и неповторимым фонтаном, владел фактами и, что не менее важно, языком. Обращали на себя внимание И.Я.Марченко, А.К. Драгунский, Н.И. Иванова.

Но энтузиазм быстро угасал, т.к. питательной средой для него оставался единственный промышленный фонтан. Все, что было получено в последующие годы, с одной стороны, подтверждало, что в девоне Минусинской впадины есть и нефть, и газ, но, с другой стороны, становилось всё яснее, что добывать их в промышленных масштабах невозможно, по крайней мере имевшимися в наличии средствами.

Наука начала искать другие сферы приложения сил. Перебрался на север Тюменской области Н.Г. Чочиа, распространил свои интересы на каменноугольный вулканизм Сибири М.И. Грайзер, прибились к другим берегам М.Н. Соколова, Е.А. Барс. На смену московским и ленинградским институтам пришел сибирский (Томский филиал ВНИГРИ), а вместе с тем и новые люди. В.И. Краснов теперь представлял региональную геологию, Л.Е. Козлова– геохимию нефти и газа.

Постепенно угасали споры вокруг стратиграфии (когда почти единственным стратиграфом остался В.И. Краснов, то спорить ему стало не с кем), слабел энтузиазм по части перспектив нефтегазоносности. На сцене появились новые люди и новые задачи.

Все больше сил тратилось на то, чтобы открытые скопления нефти из непромышленных перевести в промышленные. Был опробован весь арсенал средств увеличения притоков. Но все усилия приводили лишь к временному и незначительному успеху. Звезда Минусинской впадины клонилась к закату. В этот период к нам приехал А.А. Трофимук. В течение нескольких дней он досконально ознакомился со всем, что сделано и что получено, а потом вынес своё заключение. Врезалось в память его образное сравнение. Все наши ухищрения по части поиска промышленных коллекторов и превращению непромышленных запасов в промышленные, он сравнил с действиями заядлого курильщика, который, оставшись без табака, вытряхивает табачные крошки, застрявшие в углах карманов.

Немудрено, что в этих условиях все больше наше внимание начали привлекать северные районы края. Продвижение на север было медленным, но неуклонным. Первыми традиционно шли геолого-съемочные партии, за ними колонковое и опорное бурение и не подведомственная тресту геофизика в той мере, в какой этого удавалось добиться.

Съемочные партии Н.Х. Кулахметова и Н.Н. Поплавского производили литературный поиск, рекогносцировку на листе. Их материалы служили основой для выбора дальнейших шагов. Иногда им поручались даже такие задачи, как выбор трассы для транспортировки тяжелого оборудования. Для этого они совершили зимний переход с реки Таз на р. Елогуй.

Кроме съемочных партий, большую роль в формировании будущего коллектива геологов в северных районах края сыграла ЦНИЛ, которой руководила А.Д. Подъяпольская. При ЦНИЛе организовывались тематические партии, которые комплектовались практически молодыми специалистами. Для Минусинской котловины они сделать ничего не успели, но прошли здесь период становления и на север приехали, твердо стоя на ногах.

Переходу на север предшествовал период реорганизации управления. Создавались совнархозы. Министерство нефтяной промышленности было ликвидировано, и трест оказался как бы сам по себе. Настала пора утверждать планы на следующий год, а утверждающая инстанция прекратила существование. В поисках «хозяина», мы с В.А. Шеходановым поехали в Красноярский совнархоз. Каким-то образом мы оказались на приеме у высокого начальства. Помню только одну фамилию Зверев. Вместе с нами на приеме оказались гл. геолог КГУ А.С. Аладышкин и доктор г.-м.н. из ВНИГРИ Е.М.Смехов. Мы с Евсеем Максимовичем доложили каждый свою версию состояния дел с поисками нефти в Минусинской впадине. Самое любопытное во всей этой истории – реакция Зверева на наши сообщения. Евсей Максимович со своими трещинными коллекторами оказался более оптимистичным в оценке дальнейших перспектив. В моем выступлении признаки энтузиазма, видимо, не просматривались. Высокое начальство сочло необходимым пожурить меня за это.

Мне такая реакция была непонятна. Одно дело, когда после сдержанной оценки Н.Н. Ростовцева и В.С. Мелещенко ударил промышленный фонтан, и совсем другое дело, если после этого в течение 6 лет других промышленных фонтанов не было. Тем не менее, надо было проявлять оптимизм, а не стремиться разобраться по существу в состоянии дел. Конечно, никто не запрещал глубоко вникать в суть, нельзя было только делать отрицательные или сдержанные выводы. И сегодня всё ещё предпочтительнее завышать оценки. Специалисты оцениваются по размерам проявляемого ими энтузиазма в прогнозировании перспектив.

Этим полезным уроком социального оптимизма и завершился наш визит в совнархоз. В конце концов руководящее ведомство мы нашли в Москве. Им оказалось Министерство геологии РСФСР. Началась почти непрерывная череда реорганизаций. В новом для нас министерстве с нефтеразведочными предприятиями обращаются с той же легкостью, как с геолого-съемочными партиями. Но история ликвидаций, слияний и деления это уже другой этап. Здесь хотелось бы отметить только то, что через 2 года трест был ликвидирован. Вопреки оптимизму т. Зверева в Минусинской впадине добуривались последние скважины. Завершал этот грустный этап главный геолог Минусинской конторы бурения В.Д. Веремеенко, старый друг Г.Г. Цибизова. Такова жизнь.